Всего книг:

826

Последнее обновление:

 2008-07-25 16:42:12

 

Искать

 

 


 

Нас считают!


Яндекс цитирования

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Ги де Мопассан - Наше сердце : -3-

Allk.Ru - Все книги!

 

 

 

Ги де Мопассан - Наше сердце:-3-

 Глава 2

Они условились встретиться на другой день утром у подъезда гостиницы, чтобы проститься. Андре Мариоль спустился первым и ждал ее появления с щемящим чувством тревоги и блаженства. Что она скажет? Какою будет? Что станется с нею и с ним? В какую полосу жизни — то ли счастливую, то ли гибельную — он вступил? Она может сделать из него все, что захочет, — человека, погруженного в мир грез, подобно курильщикам опиума, или мученика, — как ей вздумается. Он беспокойно шагал возле двух экипажей, которые должны были разъехаться в разные стороны: ему предстояло закончить путешествие через Сен Мало, чтобы довершить обман, остальные возвращались в Авранш.
Когда он увидит ее вновь? Сократит ли она свое пребывание у родственников или задержится там? Он страшно боялся ее первого взгляда и первых слов, потому что в минуты краткого ночного объятия не видел ее и они почти ничего не сказали друг другу. Она отдалась без колебаний, но с целомудренной сдержанностью, не наслаждаясь, не упиваясь его ласками; потом ушла своей легкой походкой, прошептав: «До завтра, мой друг».
От этой быстрой, странной встречи у Андре Мариоля осталось еле уловимое чувство разочарования, как у человека, которому не довелось собрать всю жатву любви, казавшуюся ему уже созревшей, и в то же время осталось упоение победою и, следовательно, надежда, почти уверенность, что вскоре он добьется от нее полного самозабвения.
Он услыхал ее голос и вздрогнул. Она говорила громко, по видимому, недовольная какой то прихотью отца, и когда она показалась на верхних ступеньках лестницы, на губах ее лежала сердитая складка.
Мариоль направился к ней; она его увидела и улыбнулась. Ее взгляд вдруг смягчился и принял ласковое выражение, разлившееся по всему лицу. А взяв ее руку, протянутую порывисто и нежно, он почувствовал, что она подтверждает принесенный ею дар и делает это без принуждения и раскаяния.
— Итак, мы расстаемся? — спросила она.
— Увы! Не могу выразить, как мне это тяжело.
Она промолвила:
— Но ведь ненадолго.
Де Прадон подходил к ним, поэтому она добавила совсем тихо:
— Скажите, что собираетесь дней на десять в Бретань, но не ездите туда.
Госпожа де Вальсази в сильном волнении подбежала к ним.
— Что это папа говорит? Ты собираешься ехать послезавтра? Подождала бы хоть до будущего понедельника.
Госпожа де Бюрн, слегка нахмурившись, возразила:
— Папа нетактичен и не умеет молчать. Море вызывает у меня, как всегда, очень неприятные невралгические явления, и я действительно сказала, что мне надо уехать, чтобы потом не пришлось лечиться целый месяц. Но сейчас не время говорить об этом.
Кучер Мариоля торопил его, чтобы не опоздать к поезду.
Госпожа де Бюрн спросила:
— А вы когда думаете вернуться в Париж? Он сделал вид, что колеблется.
— Не знаю еще; мне хочется посмотреть Сен Мало, Брест, Дуарненез, бухту Усопших, мыс Раз, Одиерн, Пенмарк, Морбиган — словом, объездить весь знаменитый бретонский мыс. На это потребуется…
Помолчав, будто высчитывает, он решил преувеличить:
— Дней пятнадцать — двадцать.
— Это долго, — возразила она, смеясь. — А я, если буду чувствовать себя так плохо, как в эту ночь, через два дня вернусь домой.
Волнение стеснило ему грудь, ему хотелось крикнуть:
«Благодарю!», но он ограничился тем, что поцеловал, поцеловал, как любовник, руку, которую она протянула ему на прощание.
Обменявшись бесчисленными приветствиями, благодарностями и уверениями во взаимном расположении с супругами Вальсази и де Прадоном, которого он несколько успокоил, объявив о своем путешествии, Мариоль сел в экипаж и уехал, оглядываясь на г жу де Бюрн.
Он вернулся в Париж, нигде не задерживаясь и ничего не замечая в пути. Всю ночь, прикорнув в вагоне, полузакрыв глаза, скрестив руки, с одним единственным воспоминанием в душе, он думал о своей воплотившейся мечте. Едва он оказался дома, едва кончилось его путешествие и он снова погрузился в тишину своей библиотеки, где обычно проводил время, где занимался, где писал, где почти всегда чувствовал себя спокойно и уютно в обществе своих любимых книг, рояля и скрипки, в душе его началась та нескончаемая пытка нетерпения, которая, как лихорадка, терзает ненасытные сердца. Пораженный тем, что не может ни на чем сосредоточиться, ничем заняться, что ничто не в силах не только поглотить его мысли, но даже успокоить его тело, — ни привычные занятия, которыми он разнообразил жизнь, ни чтение, ни музыка, — он задумался: как умерить этот новый недуг? Его охватила потребность — физическая необъяснимая потребность — уйти из дому, ходить, двигаться; охватил приступ беспокойства, которое от мысли передалось телу и было не чем иным, как инстинктивным и неукротимым желанием искать и вновь обрести кого то.
Он надел пальто, взял шляпу, отворил дверь и, уже спускаясь по лестнице, спросил себя: «Куда я?» И у него возникла мысль, над которой он еще не задумывался. Ему нужно было найти приют для их свиданий — укромную, простую и красивую квартиру.
Он искал, ходил, обегал улицы за улицами, авеню и бульвары, тревожно приглядывался к угодливо улыбавшимся привратницам, хозяйкам с подозрительными лицами, к квартирам с сомнительной мебелью и вечером вернулся домой в унынии. На другое утро, с девяти часов, он снова принялся за поиски и наконец, уже в сумерках, отыскал в одном из переулков Отейля, в глубине сада с тремя выходами, уединенный флигелек, который местный обойщик обещал ему обставить в два дня. Он выбрал обивку, заказал мебель,
— совсем простую, из мореной сосны, — и очень мягкие ковры. Сад находился под присмотром булочника, жившего поблизости. С женой его он сговорился насчет уборки квартиры. Соседний садовник взялся сделать клумбы.
Все эти хлопоты задержали его до восьми часов, а когда он пришел домой, изнемогая от усталости, его сердце забилось при виде телеграммы, лежавшей на письменном столе. Он вскрыл ее.
«Буду дома завтра вечером, — писала г жа де Бюрн. — Ждите письма. Миш.».
Он еще не писал ей, боясь, что письмо пропадет, раз она должна уехать из Авранша. Сразу после обеда он сел за письменный стол, чтобы выразить ей все, что он чувствовал. Он писал долго и с трудом, ибо все выражения, фразы и самые мысли казались ему слабыми, несовершенными, нелепыми для передачи его нежной и страстной признательности.
В письме, которое он получил на другое утро, она подтверждала, что вернется в тот же вечер, и просила не показываться несколько дней, чтобы все поверили в его отсутствие. Кроме того, она просила его прийти на следующий день, часов в десять утра, в Тюильрийский сад, на террасу, возвышающуюся над Сеной.
Он явился туда часом раньше и бродил по обширному саду, где мелькали ранние прохожие, чиновники, спешившие в министерства на левом берегу, служащие, труженики разных профессий. Он сознательно отдавался удовольствию наблюдать за этими торопливо бегущими людьми, которых забота о хлебе насущном гнала к их отупляющим занятиям, и, сравнивая себя с ними в этот час, когда он ждал свою возлюбленную, одну из владычиц мира, он чувствовал себя таким баловнем судьбы, существом столь счастливым, столь далеким от жизненной борьбы, что ему захотелось возблагодарить голубые небеса, ибо провидение было для него лишь сменою лазури и ненастья, в зависимости от Случая, коварного властелина людей и дней.
За несколько минут до десяти часов он поднялся на террасу и стал всматриваться.
«Опаздывает», — подумал он. Не успел он расслышать десять ударов, пробивших на одной из соседних башен, как ему показалось, что он узнает ее издали, что это она идет по саду торопливым шагом, как продавщица, спешащая в свой магазин. Он сомневался: она ли это? Он узнавал ее походку, но его удивляла перемена в ее внешности, такой скромной в простом темном платье. А она в самом деле направлялась к лестнице, ведущей на террасу, и шла уверенно, словно бывала тут уже много раз.
«Вероятно, — подумал он, — ей нравится это место, и она иногда гуляет здесь». Он наблюдал, как она подобрала платье, поднимаясь на первую каменную ступеньку, как легко прошла остальные, а когда он устремился к ней, чтобы ускорить встречу, она с ласковой улыбкой, таившей беспокойство, сказала ему:
— Вы очень неосторожны. Не надо ждать на самом виду. Я заметила вас почти что с улицы Риволи. Пойдемте посидим на скамейке, вон там за оранжереей. Там и ждите меня в другой раз.
Он не мог удержаться от вопроса:
— Значит, вы часто здесь бываете?
— Да, я очень люблю это место. Я люблю гулять рано по утрам и прихожу сюда любоваться этим прелестным видом. Кроме того, здесь никогда никого не встречаешь, в то время как Булонский лес нестерпим. Но никому не выдавайте этой тайны.
Он засмеялся:
— Еще бы!
Осторожно взяв ее руку, маленькую руку, прятавшуюся в складках одежды, он вздохнул:
— Как я люблю вас! Я истомился, ожидая вас! Получили вы мое письмо?
— Да, благодарю. Оно меня очень тронуло.
— Значит, вы не сердитесь на меня?
— Да нет. За что же? Вы так милы!
Он подыскивал пламенные, трепетные слова, чтобы высказать свою признательность и волнение. Не находи их и слишком волнуясь, чтобы выбирать выражения, он повторил:
— Как я люблю вас! Она сказала:
— Я предложила вам прийти сюда, потому что здесь тоже вода и пароходы. Конечно, это не то, что там, но и здесь неплохо.
Они сели на скамеечке, у каменной балюстрады, тянущейся вдоль Сены, и оказались почти одни. Два садовника да три няньки с детьми были в этот час единственными живыми существами на обширной террасе.
У ног их по набережной катили экипажи, но они не видели их. Совсем близко, под стеной, спускавшейся от террасы, раздавались шаги, а они, не находя еще что сказать друг другу, смотрели на этот красивый парижский вид, начинающийся островом Сен Луи и башнями Собора Богоматери и кончающийся Медонскими холмами. Она повторила:
— Как здесь все таки хорошо!
Но его вдруг пронзило вдохновляющее, воспоминание об их восхождении в небеса с вершин аббатства, и, терзаемый сожалением о пронесшемся порыве чувства, он сказал:
— Помните, наш взлет у Тропы безумцев?
— Еще бы!.. Но теперь, когда я вспоминаю об этом, мне становится страшновато. Боже, как закружилась бы у меня голова, если бы пришлось это повторить! Я тогда совсем опьянела от воздуха, солнца и моря. Взгляните, друг мой, как прекрасно и то, что у нас сейчас перед глазами. Я очень люблю Париж.
Он удивился, смутно почувствовав, что в ней уже недостает чего то, мелькнувшего там, на вершине.
Он прошептал:
— Не все ли равно где, лишь бы быть возле вас!
Она молча пожала ему руку. Это легкое пожатие наполнило его большим счастьем, чем любое ласковое слово; сердце его избавилось от стеснения, тяготившего его до сих пор, и он мог наконец заговорить.
Он сказал медленно, почти торжественно, что отдал ей жизнь навеки, что она может делать с ним, что захочет.
Она была ему благодарна, но, как истая дочь своего времени, отравленная сомнениями, как безнадежная пленница подтачивающей иронии, она, улыбнувшись, возразила:
— Не берите на себя таких больших обязательств. Он повернулся к ней лицом и, глядя ей в глаза, глядя тем проникновенным взглядом, который кажется прикосновением, повторил только что сказанное — более пространно, более пылко, более поэтично. Все, что он ей писал в стольких восторженных письмах, он выражал теперь с такой пламенной убежденностью, что она внимала ему, как бы паря в облаках фимиама. Всем своим женским существом она ощущала ласку этих обожающих губ, ласку, какой она еще не знала.
В ответ она произнесла всего несколько слов:
— И я тоже вас очень люблю. Теперь они держались за руки, как подростки, шагающие бок о бок по проселочной дороге, и затуманенным взором наблюдали, как по реке ползут пароходики. Они были одни в Париже, среди смутного, немолчного, далекого и близкого гула, который носился над ними в этом городе, полном жизни, они были здесь в большем уединении, чем на вершине воздушной башни, и на несколько мгновений действительно забыли, что на земле есть еще что то, кроме них.
К ней первой вернулось ощущение реальности и сознание, что время идет.
— Хотите встретиться здесь завтра? — спросила она.
Он подумал несколько секунд и смутился от того, о чем собирался просить:
— Да.., да.., разумеется. Но.., разве мы никогда не увидимся в другом месте?.. Здесь уединенно.., однако.., всякий может сюда прийти.
Она колебалась.
— Вы правы… А кроме того, вы не должны никому показываться еще по крайней мере, недели две, чтобы все верили, что вы путешествуете. Будет так мило и так таинственно встречаться с вами, в то время как все думают, что вас нет в Париже. Но пока что я не могу вас принимать. Поэтому.., я не представляю себе…
Он почувствовал, что краснеет, но все таки сказал:
— И я не могу просить вас заехать ко мне. Может быть, есть другая возможность, другое место?
Как женщина практическая, свободная от ложной стыдливости, она не удивилась и не была возмущена.
— Да, конечно. Но об этом надо подумать.
— Я уже подумал .
— Уже?
— Да.
— И что же?
— Знаете вы улицу Вье Шан в Отейле?
— Нет.
— Она выходит на улицы Турнмин и Жан де Сож.
— Ну, а дальше?
— На этой улице, или вернее в этом переулке, есть сад, а в саду — домик, из которого можно выйти также и на те две улицы, которые я назвал.
— Ну, а дальше?
— Этот домик ждет вас.
Она задумалась, потом все так же непринужденно задала два три вопроса, подсказанных ей женской осторожностью. Он дал разъяснения, по видимому, удовлетворившие ее, потому что она сказала, вставая:
— Хорошо, завтра приду.
— В котором часу?
— В три.
— Я буду ждать вас за калиткой. Дом номер семь. Не забудьте. Но когда пойдете мимо, постучите.
— Хорошо. До свидания, мой друг. До завтра!
— До завтра. До свидания. Благодарю! Я боготворю вас!
Они стояли рядом.
— Не провожайте меня, — сказала она. — Побудьте здесь минут десять, потом идите набережной.
— До свидания.
— До свидания.
Она пошла очень быстро, с таким скромным, благонравным, деловым видом, что была совсем похожа на тех стройных и трудолюбивых парижских девушек, которые утром бегут по улицам, торопясь на работу.
Он приказал везти себя в Отейль; его мучило опасение, что квартира не будет готова завтра.
Но она оказалась полна рабочих. Стены были уже обиты штофом, на паркете лежали ковры. Всюду мыли, стучали, вбивали гвозди. В саду, бывшем парке, довольно обширном и нарядном, было несколько высоких старых деревьев, густых рощиц, создававших видимость леса, две лиственные беседки, две лужайки и дорожки, вившиеся вокруг куп деревьев; садовник посадил розы, гвоздику, герань, резеду и десятка два других растений, цветение которых можно путем внимательного ухода ускорить или задержать, чтобы потом в один день превратить невозделанную землю в цветущие клумбы.
Мариоль был рад, словно добился нового успеха; он взял с обойщика клятву, что вся мебель будет расставлена по местам завтра до полудня, и пошел по магазинам за безделушками, чтобы украсить этот уголок внутри. Для стен он выбрал несколько превосходных репродукций знаменитых картин, для каминов и столиков — дэковский фаянс и несколько мелочей, которые женщины любят всегда иметь под рукой.
За день он истратил свой двухмесячный доход и сделал это с огромным наслаждением, подумав, что целых десять лет он экономил не из любви к деньгам, а из за отсутствия потребностей, и это позволяло ему теперь роскошествовать, как вельможе.
На другой день он уже с утра был во флигельке, принимал доставленную мебель, распоряжался ее расстановкой, сам развешивал рамки, лазил по лестницам, курил благовония, опрыскивал духами ткани, ковры. В этой лихорадке, в этом восторженном возбуждении, охватившем все его существо, ему казалось, что он занят самым увлекательным, самым упоительным делом, каким занимался когда либо. Он поминутно глядел на часы, вычислял, сколько времени отделяет его от мгновения, когда войдет она; он торопил рабочих, волновался, стараясь все устроить получше, расставить и сочетать предметы как можно удачнее.
Из предосторожности он отпустил рабочих, когда еще не пробило двух часов. И в то время, как стрелки медленно обходили последний круг по циферблату, в тиши этой обители, где он ожидал величайшего счастья, на какое когда либо мог рассчитывать, наедине со своей грезой, переходя из спальни в гостиную и обратно, разговаривая вслух, мечтая, бредя, он испытывал такой пламенный любовный восторг, какого не испытывал никогда.
Потом он вышел в сад. Лучи солнца, пробиваясь сквозь листву, ложились на траву и как то особенно пленительно освещали клумбу с розами. Значит, и само небо старалось украсить это свидание. Затем он притаился за калиткой, но временами приотворял ее, боясь, как бы г жа де Бюрн не ошиблась.
Пробило три удара, на которые тотчас же отозвалось несколько фабричных и монастырских башенных часов. Теперь он ждал с часами в руках, и когда раздались два легких удара в дверь, к которой он приложился ухом, он встрепенулся от удивления, потому что не уловил ни малейшего звука шагов.
Он отворил; это была она. Она смотрела на все с удивлением. Прежде всего она тревожным взором окинула ближайшие дома, но сразу успокоилась, так как у нее, конечно, не могло быть знакомых среди тех скромных мещан, которые ютились здесь; затем она с любопытством и удовольствием осмотрела сад; наконец, сняв перчатки, приложила обе руки к губам своего возлюбленного, потом взяла его под руку. Она твердила на каждом шагу:
— Боже! Вот прелесть! Какая неожиданность! Очаровательно!
Заметив клумбу с розами, расцвеченную солнцем, пробившимся сквозь ветви, Мишель воскликнула:
— Да это как в сказке, мой друг! Она сорвала розу, поцеловала ее и приколола к корсажу. Они вошли в домик; у нее был такой довольный вид, что ему хотелось стать перед нею на колени, хотя в глубине сердца он и чувствовал, что ей следовало бы, пожалуй, побольше заниматься им и поменьше окружающим. Она глядела вокруг, возбужденная и радостная, словно девочка, которая забавляется новой игрушкой. Не чувствуя смущения в этой изящной могиле ее женской добродетели, она хвалила изысканность обстановки с восторгом знатока, вкусам которого угодили. Идя сюда, она боялась найти пошлую квартиру с поблекшей обивкой, оскверненной предшествующими свиданиями. Тут же, наоборот, все было ново, неожиданно, кокетливо, создано нарочно для нее и обошлось, вероятно, очень дорого. Человек этот, право же, совершенство!
Она повернулась к нему и подняла руки чарующим призывным движением; закрыв глаза, они обнялись, слившись в поцелуе, который дает странное и двойственное ощущение — блаженства и небытия.
Три часа провели они в непроницаемой тишине этого уединения, тело к телу, уста к устам, и душевное опьянение Андре Мариоля слилось наконец с опьянением плоти.
Перед разлукой они прошлись по саду и сели в одной из лиственных беседок, откуда их нельзя было видеть. Восторженный Андре говорил с нею благоговейно, как с кумиром, сошедшим ради него со священного пьедестала, а она его слушала, истомленная усталостью, отражение которой он часто замечал в ее взгляде после затянувшегося визита докучливых гостей. Она все же была приветлива, лицо ее освещалось нежной, несколько принужденной улыбкой, и, держа его руку, она сжимала ее долгим пожатием, скорее невольным, чем сознательным.
Она, по видимому, не слушала того, что он ей говорил, потому что, прервав его на середине фразы, сказала:
— Решительно, мне пора идти. В шесть часов я должна быть у маркизы де Братиан, и я уже сильно запаздываю.
Он бережно проводил ее до двери, которую отворил ей при входе. Они поцеловались, и, бросив на улицу беглый взгляд, она пошла, держась как можно ближе к стене.
Как только он остался один, как только почувствовал внезапную пустоту, которую оставляет в нас женщина, исчезая после объятий, и странную царапину в сердце, наносимую удаляющимися шагами, ему показалось, что он покинут и одинок, словно он ничего не сохранил от нее. И он стал шагать по песчаным дорожкам, размышляя о вечном противоречии между надеждой и действительностью.
Он пробыл там до темноты, постепенно успокаиваясь и отдаваясь ей издали с большим самозабвением, нежели отдавалась она, когда была в его объятиях; потом вернулся домой, пообедал, не замечая того, что ест, и сел ей писать.
Следующий день показался ему долгим, вечер — нескончаемым. Он снова написал ей. Как это она не ответила ему, ничего не велела передать? На второй день, утром, он получил краткую телеграмму, назначавшую свидание на завтра, в тот же час. Этот клочок голубой бумаги сразу излечил его от недуга ожидания, который уже начинал его терзать.
Она явилась, как и в первый раз, вовремя, приветливая, улыбающаяся, и их встреча во флигельке ничем не отличалась от первой. Андре Мариоль, сначала удивленный и смутно взволнованный тем, что не ощущал в их отношениях той восторженной страсти, приближение которой он предчувствовал, но еще более влюбленный чувственно, понемногу забывал мечту об ожидаемом обладании, испытывая несколько иное счастье в обладании обретенном. Он привязывался к ней узами ласк, самыми опасными, неразрывными, теми единственными узами, от которых никогда уже не освободиться мужчине, если они крепко обхватят его и так вопьются, что выступит кровь.
Прошло три недели, таких сладостных, таких мимолетных! Ему казалось, что этому не будет конца, что он всегда будет жить так, исчезнув для всех и существуя для нее одной; и в его увлекающейся душе, душе художника, ничего не создавшего, вечно томимого ожиданием, рождалась призрачная надежда на скромную, счастливую и замкнутую жизнь.
Мишель приходила раза два в неделю, не сопротивляясь, привлекаемая, должно быть, столько же радостью этих свиданий, очарованием домика, превратившегося в оранжерею редких цветов, и новизною этих любовных отношений, отнюдь не опасных, раз никто не имел права выслеживать ее, и все таки полных тайны, сколько и почтительной, все возраставшей нежностью ее возлюбленного.
Но как то она сказала ему:
— Теперь, друг мой, вам пора снова появиться в свете. Приходите ко мне завтра днем. Я сказала, что вы вернулись.
Он был в отчаянии.
— Ах, зачем так скоро! — воскликнул он.
— Потому что, если бы случайно узнали, что вы в Париже, ваше уединение показалось бы необъяснимым, возбудило бы подозрения.
Он согласился и обещал прийти к ней на другой день. Потом спросил:
— Значит, у вас завтра приемный день?
— Да, — ответила она. — И даже маленькое торжество.
Это было ему неприятно.
— Какое торжество?
Она засмеялась, очень довольная.
— Я при помощи разных ухищрений добилась от Масиваля, чтобы он сыграл у меня свою Дидону, которую еще никто не слыхал. Это поэма об античной любви. Госпожа де Братиан, считавшая себя единственной обладательницей Масиваля, в полном отчаянии. Впрочем, она тоже будет, она ведь поет. Ну, не молодчина ли я?
— Много будет гостей?
— О нет, только несколько самых близких. Вы почти со всеми знакомы.
— Нельзя ли мне уклониться от этого концерта? Я так счастлив в своем уединении!
— О нет, друг мой. Поймите же, вы для меня самый главный.
Сердце его забилось.
— Благодарю, — сказал он. — Приду.

Глава 3

— Здравствуйте, дорогой господин Мариоль! Он обратил внимание, что теперь он уже не «дорогой друг», как в Отейле. И последовавшее за этим краткое рукопожатие было поспешным рукопожатием женщины, занятой, озабоченной, поглощенной светскими обязанностями. Он направился в гостиную, а г жа де Бюрн пошла навстречу прекраснейшей г же Ле Приер, чуть чуть иронически прозванной «богиней» за смелые декольте и притязания на скульптурность форм. Ее муж был академик по разряду Надписей и Изящной Словесности.
— А, Мариоль! — воскликнул Ламарт. — Где вы пропадали? Мы уже думали, что вас нет в живых.
— Я путешествовал по Финистеру. Он стал делиться впечатлениями, но романист прервал его:
— Вы знакомы с баронессой де Фремин?
— Нет, знаю ее только в лицо. Но я много о ней слышал. Говорят, она очень интересна.
— Это королева заблудших, но она упоительна, от нее веет самой изысканной современностью. Пойдемте, я вас представлю.
Он взял Мариоля под руку и повел его к молодой женщине, которую всегда сравнивали с куколкой, бледной и очаровательной белокурой куколкой, придуманной и сотворенной самим дьяволом на погибель большим бородатым детям. У нее были продолговатые, узкие, красивые глаза, немного подтянутые к вискам, как у китайцев; взгляд их, отливавший голубой эмалью, струился между век, редко открывавшихся совсем, меж медлительных век, созданных, чтобы что то скрывать, чтобы беспрестанно опускать завесу над тайной этого существа.
Ее очень светлые волосы отливали серебряными шелковистыми оттенками, изящный рот с тонкими губами был, казалось, намечен миниатюристом, а затем обведен легкой рукой чеканщика. Голос ее звенел, как хрусталь, ее неожиданные острые мысли, полные тлетворной прелести, были своеобразны, злы и причудливы.
Развращающее, холодное очарование и невозмутимая загадочность этой истерички смущали окружающих, порождая волнение и бурные страсти. Она была известна всему Парижу как самая экстравагантная и к тому же самая остроумная светская женщина из высшего света, хотя никто в точности не знал, кто она такая и что собою представляет. Она покоряла мужчин своим неотразимым могуществом. Муж ее тоже был загадкой. Благодушный и барственный, он, казалось, ничего не замечал. Была ли то слепота, безразличие или снисходительность? Быть может, ему нечего было замечать, кроме экстравагантностей, которые, несомненно, забавляли и его самого? Впрочем, мнения о нем расходились. Передавали и очень дурные слухи. Доходило до намеков, будто он извлекает выгоду из тайной порочности жены.
С г жой Бюрн ее связывало взаимное смутное влечение и дикая зависть; периоды их близости чередовались с приступами исступленной вражды. Они нравились друг другу, друг друга боялись и стремились одна к другой, как два заядлых дуэлиста, из которых каждый высоко ценит противника и мечтает его убить.
В настоящее время торжествовала баронесса де Фремин. Она только что одержала победу, и крупную победу: она отвоевала Ламарта, отбила его у соперницы, разлучила их и приблизила его к себе, чтобы приручить и открыто записать в число своих завзятых поклонников. Романист был, по видимому, увлечен, заинтересован, очарован и ошеломлен всем тем, что обнаружил в этом невероятном создании; он не мог удержаться, чтобы не говорить о ней с первым встречным, и это уже стало вызывать толки.
Когда он представлял Мариоля, г жа де Бюрн бросила на него взгляд с другого конца гостиной, и он улыбнулся, шепнув своему другу:
— Посмотрите, как недовольна здешняя повелительница.
Андре взглянул, но г жа де Бюрн уже повернулась к Масивалю, показавшемуся из за приподнятой портьеры. Почти сразу же вслед за ним появилась маркиза де Братиан, и это дало Ламарту повод сострить:
— А знаете, мы ведь будем присутствовать при втором исполнении Дидоны. Первое, как видно, состоялось в карете маркизы.
Г жа де Фремин добавила:
— Право, очаровательная Мишель теряет лучшие жемчужины своей коллекции.
В сердце Мариоля вдруг пробудилась злоба, почти ненависть к этой женщине и внезапная неприязнь ко всему этому обществу, к жизни этих людей, к их понятиям, вкусам, их мелочным интересам, их пустым развлечениям. Воспользовавшись тем, что Ламарт склонился к молодой даме и стал говорить ей что то вполголоса, он повернулся и отошел.
Прекрасная г жа Ле Приер сидела одна, в нескольких шагах от него. Он подошел поздороваться с ней. По словам Ламарта, в этой передовой среде она была представительницей старины. Молодая, высокая, красивая, с очень правильными чертами лица, с каштановыми волосами, сверкавшими огненными искрами, приветливая, пленявшая своим спокойствием и доброжелательностью, невозмутимым и в то же время умным кокетством, страстным желанием нравиться, скрытым за внешне искренней и простой сердечностью, она снискала себе верных поклонников, которых тщательно оберегала от опасных соперниц. Ее салон состоял из близких друзей, которые, впрочем, единодушно восхваляли также и достоинства ее мужа.
Между нею и Мариолем завязался разговор. Она очень ценила этого умного и сдержанного человека, о котором мало говорили, в то время как он стоил, пожалуй, больше многих других.
Входили запоздавшие гости: толстяк Френель, запыхавшись, проводил в последний раз платком по всегда влажному, лоснящемуся лбу; великосветский философ Жорж де Мальтри; потом, вместе, барон де Гравиль и граф де Марантен. Де Прадон с дочерью встречали гостей. С Мариолем де Прадон был очень любезен. Но Мариоль грустно смотрел на то, как г жа де Бюрн переходит от одного к другому, занятая всеми больше, чем им. Правда, два раза она бросила на него быстрый взгляд, как бы говоривший: «Я думаю о вас», — но взгляд столь мимолетный, что он, быть может, ошибся в его значении. К тому же он не мог не замечать, что настойчивое ухаживание Ламарта за г жой де Фремин раздражает г жу де Бюрн. «Это, — думал он, — всего лишь досада кокетки, зависть светской женщины, у которой похитили ценную безделушку». Тем не менее он страдал от этого; особенно, когда замечал, что она беспрестанно бросает на них украдкой беглые взгляды, но отнюдь не беспокоится, видя его возле г жи Ле Приер. Ведь его то она крепко держит, в нем она уверена, между тем как другой ускользает от нее. В таком случае, что же значит для нее их любовь, их только что родившаяся любовь, которая из его души вытеснила все прочие помыслы?
Де Прадон призвал к вниманию, и Масиваль уже открыл рояль, а г жа де Братиан, снимая перчатки, подходила к нему, чтобы изобразить голосом любовные восторги Дидоны, как вдруг дверь вновь отворилась и вошел молодой человек, привлекший к себе все взоры. Это был высокий, стройный блондин с завитыми бакенбардами, короткими вьющимися волосами и безупречно аристократической внешностью. Даже на г жу Ле Приер он, видимо, произвел впечатление.
— Кто это? — спросил ее Мариоль.
— — Как? Вы его не знаете?
— Да нет!
— Граф Рудольф фон Бернхауз.
— Ах, тот, у которого была дуэль с Сижисмоном Фабром?
— Да.
История эта наделала много шуму. Граф фон Бернхауз, советник австрийского посольства, дипломат с большим будущим, прозванный «изящным Бисмарком», услышав на одном официальном приеме непочтительный отзыв о своей государыне, вызвал оскорбителя, знаменитого фехтовальщика, на дуэль и убил его. После этой дуэли, ошеломившей общественное мнение, граф фон Бернхауз в один день стал знаменитостью, вроде Сары Бернар, с той разницей, что его имя было окружено ореолом рыцарской доблести. Впрочем, это был очаровательный, безукоризненно воспитанный человек, приятный собеседник. Ламарт говорил о нем: «Это укротитель наших прекрасных львиц».
Он с почтительным видом занял место возле г жи де Бюрн, а Масиваль сел за рояль, и его пальцы пробежали по клавиатуре.
Почти все слушатели пересели, устроились поближе, чтобы лучше слышать и видеть певицу. Ламарт оказался плечом к плечу с Мариолем.
Наступила глубокая тишина, полная напряженного внимания, настороженности и благоговения; пианист начал с медленного, очень медленного чередования звуков, казавшегося музыкальным повествованием. Сменялись паузы, легкие повторы, вереницы коротких фраз, то изнемогающих, то нервных, тревожных, но неожиданно своеобразных. Мариоль погрузился в мечты. Ему представлялась женщина, царица Карфагена, прекрасная в своей зрелой юности и вполне расцветшей красоте, медленно идущая по берегу моря. Он понимал, что она страдает, что в душе ее — великое горе; и он всматривался в г жу де Братиан.
Неподвижная, бледная под копной черных волос, как бы окрашенных ночным мраком, итальянка ждала, устремив вперед неподвижный взгляд. В ее энергичном, немного суровом лице, на котором темными пятнами выделялись глаза и брови, во всем ее мрачном облике, мощном и страстном, было что то тревожное, как предвестие грозы, таящейся в сумрачном небе.
Масиваль, слегка покачивая кудрявой головой, продолжал рассказывать на звучных клавишах надрывающую сердце повесть.
Вдруг по телу певицы пробежал трепет; она приоткрыла рот и издала протяжный, душераздирающий вопль отчаяния. То не был крик трагической безнадежности, какие издают на сцене певцы, сопровождая их скорбными жестами, то не был и красивый стон обманутой любви, вызывающий в зале восторженные восклицания; это был вопль невыразимый, исторгнутый не душою, а плотью, похожий на вой раздавленного животного, — вопль покинутой самки. Потом она смолкла, а Масиваль все продолжал трепетную, еще более взволнованную, еще более мучительную повесть несчастной царицы, покинутой любимым человеком.
Затем снова раздался голос женщины. Теперь она говорила, она рассказывала о невыносимой пытке одиночества, о неутолимой жажде утраченных ласк и о мучительном сознании, что он ушел навсегда.
Ее теплый вибрирующий голос приводил сердца в трепет. Казалось, что эта мрачная итальянка с волосами темнее ночи выстрадала все, о чем она поет, что она любит или по крайней мере может любить с неистовым пылом. Когда она умолкла, ее глаза были полны слез; она не спеша стала вытирать их. Ламарт склонился к Мариолю и сказал, весь трепеща от восторга:
— Боже, как она прекрасна в этот миг, дорогой мой! Вот женщина, — равной ей здесь нет! Потом, подумав, добавил:
— А впрочем, как знать? Быть может, это только мираж, созданный музыкой. Ведь, кроме иллюзии, ничего нет. Зато какое чудесное искусство — музыка! Как она создает иллюзии! И притом любые иллюзии!
В перерыве между первой и второй частями музыкальной поэмы композитора и певицу горячо поздравляли с успехом. Особенно восторгался Ламарт, и притом вполне искренне, потому что он был одарен способностью чувствовать и понимать и был одинаково чуток к любым проявлениям красоты. Он так пылко рассказал г же де Братиан о том, что переживал, слушая ее, что она слегка покраснела от удовольствия, в то время как Другие женщины испытывали некоторую досаду. Быть может, он и сам заметил, какое впечатление произвели его слова. Возвращаясь на свое место, он увидел, что граф Рудольф фон Бернхауз садится рядом с г жой де Фремин. Она тотчас же сделала вид, что говорит ему что то по секрету, и оба они улыбались, словно эта задушевная беседа привела их в полный восторг. Мариоль, все больше и больше мрачневший, стоял, прислонясь к двери. Писатель подошел к нему. Толстяк Френель, Жорж де Мальтри, барон де Гравиль и граф де Марантен окружили г жу де Бюрн, которая стоя разливала чай. Она была как бы в венке поклонников. Ламарт обратил на это внимание своего друга и насмешливо проговорил:
— Впрочем, венок без драгоценностей, и я уверен, что она отдала бы все эти стекляшки за один настоящий бриллиант.
— Какой бриллиант? — спросил Мариоль.
— Да Бернхауз! Прекраснейший, неотразимый, несравненный Бернхауз! Тот, ради которого и устроен сегодняшний концерт, ради которого было совершено чудо: Масиваля уговорили привезти сюда его флорентийскую Дидону.
При всем своем недоверии Андре почувствовал, что сердце его разрывается от горя.
— Давно она с ним знакома? — спросил он.
— О нет, дней десять самое большее. Но какие усилия она сделала во время этой краткой кампании и какую развернула завоевательную тактику! Если бы вы были здесь — посмеялись бы от души!
— Вот как? Почему?
— Она встретила его в первый раз у г жи де Фремин, В тот день я там обедал. К Бернхаузу в этом доме очень расположены, в чем вы можете убедиться, — достаточно взглянуть на него сейчас; и вот, едва они познакомились, как наш прелестный друг, госпожа де Бюрн, принялась пленять несравненного австрийца. И ей это удается, ей это удастся, хотя малютка де Фремин и превосходит ее циничностью, подлинным бездушием и, пожалуй, порочностью. Зато наш друг Мишель де Бюрн искуснее в кокетстве, она более женщина, — я хочу сказать: женщина современная, то есть неотразимая благодаря искусству пленять, которое теперь заменяет былое естественное очарование. И надо бы даже сказать, не искусство, а эстетика — глубокое понимание женской эстетики. Все ее могущество именно в этом. Она прекрасно знает себя, потому что любит себя больше всего на свете, и она никогда не ошибается в выборе средств для покорения мужчины, в том, как показать себя с лучшей стороны, чтобы пленить нас.
Мариоль стал возражать:
— Мне кажется, вы преувеличиваете; со мной она всегда держалась очень просто.
— Потому что простота — это прием, самый подходящий для вас. Впрочем, я не намерен о ней злословить; я нахожу, что она выше почти всех ей подобных Но это вообще не женщины.
Несколько аккордов, взятых Масивалем, заставили их умолкнуть, и г жа де Братиан спела вторую часть поэмы, где она предстала подлинной Дидоной, великолепной в своей земной страсти и чувственном отчаянии.
Но Ламарт не отрывал глаз от г жи де Фремин и графа фон Бернхауза, сидевших рядом. Как только последний звук рояля замер, заглушенный аплодисментами, он сказал раздраженно, словно продолжал спор, словно возражал противнику.
— Нет, это не женщины. Даже самые порядочные из них — ничтожества, сами того не сознающие. Чем больше я их узнаю, тем меньше испытываю то сладостное опьянение, которое должна вызывать в нас настоящая женщина. Эти тоже опьяняют, но при этом страшно возбуждают нервы; это не натуральное вино. Оно превосходно при дегустации, но ему далеко до былого, настоящего вина. Дорогой мой! Женщина создана и послана в этот мир для двух вещей, в которых только и могут проявиться ее подлинные, великие, превосходные качества: для любви и для материнства. Я рассуждаю, как господин Прюдом. Эти же не способны на любовь и не желают детей; когда у них, по оплошности, родятся дети — это для них несчастье, а потом обуза. Право же, они чудовища.
Мариоль, удивленный резким тоном писателя и злобным огоньком, блестевшим в его глазах, спросил:
— Тогда почему же вы полжизни проводите возле них?
Ламарт ответил с живостью:
— Почему? Почему? Да потому, что это меня интересует. И наконец… Что же, вы запретите врачам посещать больницы и наблюдать болезни? Так и женщины — моя клиника, вот и все.
Это соображение, казалось, успокоило его. Он добавил:
— Кроме того, я обожаю их потому, что они вполне современны. В сущности, я в такой же мере мужчина, в какой они женщины. Когда я более или менее привязываюсь к одной из них, мне занятно обнаруживать и изучать все, что меня от нее отталкивает, и я занимаюсь этим с таким же любопытством, с каким химик принимает яд, чтобы испробовать его свойства.
Помолчав, он продолжал:
— Поэтому я никогда не попадусь на их удочку. Я пользуюсь их же оружием, притом владею им не хуже, чем они, может быть, даже лучше, и это полезно для моих сочинений, в то время как им все то, что они делают, не приносит никакой пользы. До чего они глупы! Это все неудачницы, прелестные неудачницы, и тем из них, которые на свой лад чувствительны, остается только чахнуть с горя, когда они начинают стареть.
Слушая его, Мариоль чувствовал, как его охватывает грусть, гнетущая тоска, словно пронизывающая сырость ненастных дней. Он сознавал, что в общем писатель прав, но не хотел допустить, чтобы он был прав вполне.
Поэтому он стал, слегка раздражаясь, спорить, не столько, чтобы защитить женщин, сколько для того, чтобы выяснить, почему в современной литературе их изображают такими изменчиво разочарованными.
— В те времена, когда романисты и поэты восхваляли их и возбуждали в них мечтательность, они искали и воображали, будто находят в жизни эквивалент того, что сердца их предугадывали по книгам. Теперь же вы упорно устраняете все поэтическое и привлекательное и показываете лишь отрезвляющую реальность. А если, друг мой, нет любви в книгах, — нет ее и в жизни. Вы создавали идеалы, и они верили в ваши создания. Теперь вы только изобразители правдивой действительности, а вслед за вами и они уверовали в пошлость жизни.
Ламарт, любивший литературные споры, начал было возражать, но к ним подошла г жа де Бюрн.
В этот день она была обворожительно одета и как то особенно хороша, а сознание борьбы придавало ей смелый, вызывающий вид.
Она села.
— Вот это я люблю, — сказала она, — застигнуть двух беседующих мужчин, когда они говорят, не рисуясь передо мною. К тому же вы здесь единственные, которых интересно послушать. О чем вы спорите?
Не смущаясь, тоном светского насмешника Ламарт объяснил ей сущность спора. Потом он повторил свои доводы с еще большим воодушевлением, подстрекаемый желанием понравиться, которое испытывают в присутствии женщины все жаждущие славы.
Она сразу заинтересовалась темой спора и с увлечением приняла в нем участие, защищая современных женщин очень умно, тонко и находчиво. Непонятная для писателя мысль о том, что даже самые ненадежные из них могут оказаться верными и любящими, заставила забиться сердце Мариоля. Когда она отошла и села возле г жи де Фремин, которая упорно не отпускала от себя графа фон Бернхауза, Ламарт с Мариолем, очарованные ее женским умом и изяществом, единодушно признали, что она восхитительна.
— Посмотрите на нее! — добавил писатель. Шел поединок. О чем говорили они, австриец и две женщины? Г жа де Бюрн подошла как раз в тот момент, когда продолжительное уединение двух человек, мужчины и женщины, даже если они нравятся друг другу, становится однообразным. И она нарушила их уединение, пересказав с возмущенным видом все, что только что слышала из уст Ламарта. Все это, конечно, могло относиться и к г же де Фремин, все это шло от последнего завоеванного ею поклонника, все это повторялось при человеке очень тонком, который сумеет понять. Снова разгорелся спор на вечную тему о любви, и хозяйка дома знаком пригласила Ламарта и Мариоля присоединиться к ним. Потом, когда голоса зазвучали громче, она подозвала всех остальных.
Завязался общий спор, веселый и страстный; каждый вставил свое слово, а г жа де Бюрн, приправляя даже самые потешные свои суждения крупицей чувства, быть может притворного, сумела показать себя самой остроумной и забавной, — в этот вечер она действительно была в ударе, была оживлена, умна и красива, как никогда.

Глава 4

Как только Мариоль расстался с г жой де Бюрн и стали ослабевать чары ее присутствия, он почувствовал в самом себе и вокруг себя, в теле, в душе и во всем мире исчезновение той радости жизни, которая поддерживала и воодушевляла его с некоторых пор.
Что же произошло? Ничего, почти ничего. Она была очень мила с ним в конце этого вечера, раза два сказала ему взглядом: «Для меня здесь нет никого, кроме вас». И все же он чувствовал, что она призналась ему в чем то, чего он предпочел бы не знать. Это тоже было ничто, почти ничто; тем не менее он был поражен, словно человек, обнаруживший, что его мать или отец совершили неблаговидный поступок, когда узнал, что в течение последних трех недель, тех трех недель, которые он считал без остатка отданными, посвященными ею, как и им, минута за минутой новому и яркому чувству их расцветшей любви, она вернулась к прежнему образу жизни, сделала множество визитов, начала хлопотать, строить планы, возобновила отвратительную любовную войну, побеждала соперниц, завоевывала мужчин, с удовольствием выслушивала комплименты и расточала свое очарование перед другими, а не только перед ним.
Уже! Она уже увлекалась всем этим! О, позже он не удивился бы! Он знал свет, женщин, чувства, он был достаточно умен, чтобы все понять, и никогда не допустил бы в себе ни чрезмерной требовательности, ни мрачной недоверчивости. Она была прекрасна, была создана, чтобы нравиться, чтобы принимать поклонение и пошлые похвалы. Среди всех она выбрала его, отдалась ему смело и гордо. Он все равно по прежнему остался бы признательным рабом ее прихотей и безропотным свидетелем ее жизни — жизни красивой женщины. Но теперь что то страдало в нем, в том темном уголке, на дне души, где таятся самые сокровенные чувства.
Конечно, он был неправ и всегда бывал неправ с тех пор, как себя помнил. Он проходил по свету с излишней настороженностью. Оболочка его души была слишком нежна. Отсюда та своего рода отчужденность, в которой он жил, опасаясь трений и обид. Он был неправ, ибо эти обиды почти всегда вызываются тем, что мы не терпим в окружающих черт, несвойственных нам самим. Ему это было известно, он это часто наблюдал в других и все же был не в силах унять свое волнение.
Разумеется, ему не в чем было упрекнуть г жу де Бюрн. Если она в течение этих дней счастья, дарованного ею, и держала его в затворе, вдали от своего салона, так только для того, чтобы отвлечь внимание, обмануть соглядатаев, а затем безмятежно принадлежать ему. Откуда же эта печаль, закравшаяся в сердце? Откуда? Да ведь он воображал, что она отдалась ему всецело, теперь же он понял, почувствовал, что никогда ему не удастся завладеть и безраздельно обладать ее разносторонней и общительной натурой.
Правда, он прекрасно знал, что вся жизнь построена на зыбких основаниях, и до сего времени мирился с этим, скрывая свою неудовлетворенность под нарочитой нелюдимостью. Но на этот раз ему показалось, что он наконец обретет «полную меру», которую беспрестанно ждал, на которую беспрестанно надеялся. Но «полная мера» — не от мира сего.
Остаток вечера он провел в тоске; он старался доводами рассудка побороть свое тягостное впечатление.
Но когда он лег, это впечатление, вместо того чтобы рассеяться, еще усилилось, а так как он всегда пристально изучал себя, то стал доискиваться малейших причин своих новых душевных мук. Они проходили, уносились, вновь возвращались, как легкие дуновения ледяного ветра, примешивая к его любви боль еще слабую, отдаленную, но мучительную, похожую на вызванную сквозняком, трудно распознаваемую невралгию, причиняющую адскую боль.
Прежде всего он понял, что ревнует, — уже не только как неистовый влюбленный, но как обладатель. До тех пор пока он снова не увидел ее среди мужчин — ее поклонников, он не знал этого чувства, хотя отчасти и предугадывал его, но представлял его себе иным, совсем не таким, каким оно теперь обернулось. Когда он вновь увидел свою любовницу, которая в дни их тайных и частых свиданий, в пору их первых объятий, должна была бы замкнуться в уединении и в горячем чувстве, когда он вновь увидел ее и заметил, что она не меньше, а, пожалуй, даже больше прежнего увлекается и тешится пустым кокетством, что она по прежнему расточает самое себя перед первым встречным, так что на долю ее избранника могут остаться лишь крохи, он почувствовал, что ревнует телом еще больше, чем душою, и теперь это было чувство не смутное, как назревающий недуг, а вполне определенное, потому что он усомнился в ней.
Сначала он усомнился инстинктивно, благодаря глухому недоверию, проникшему скорее в его кровь, чем в мысль, благодаря почти физической боли, которая охватывает мужчину, когда он не уверен в своей подруге. Усомнившись, он стал подозревать.
Что он ей в конце концов? Первый любовник, десятый. Прямой преемник мужа, де Бюрна, или преемник Ламарта, Масиваля, Жоржа де Мальтри и, быть может, предшественник графа фон Бернхауза? Что ему известно о ней? Что она восхитительно красива, что она изящна, умна, изысканна, остроумна, зато изменчива, быстро утомляется, охладевает, пресыщается, что она прежде всего влюблена в самое себя и безгранично кокетлива. Был ли у нее любовник
— или любовники — до него? Если бы их у нее не было, разве отдалась бы она ему так смело? Откуда взялась бы у нее дерзость войти к нему в комнату, в гостиницу, ночью? Пришла бы разве она потом так легко в отейльский флигелек? Прежде чем принять его приглашение, она только задала несколько вопросов, вполне естественных для опытной и осторожной женщины. Он ответил ей как человек осмотрительный, привычный к таким свиданиям; и она тотчас же сказала «да», доверчивая, успокоенная, вероятно, уже умудренная опытом прежних похождений.
С какой сдержанной властностью постучалась она в калитку, за которой он ждал ее, ждал изнемогающий, с бьющимся сердцем! Как уверенно она вошла, без малейших внешних признаков волнений, желая только убедиться в том, что ее не могут увидеть из соседних домов! Как она сразу почувствовала себя дома в этом подозрительном убежище, снятом и обставленном для греховных утех! Могла ли женщина — пусть смелая, стоящая выше житейской морали, презирающая предрассудки, — так спокойно погрузиться в неизвестность этой первой встречи, будь она не искушена в таких делах?
Разве не испытала бы она душевного смятения, нерешительности, инстинктивной робости, ступая на этот путь, разве не почувствовала бы она всего этого, если бы не имела некоторого опыта в любовных вылазках, если бы привычка к таким вещам уже не притупила ее врожденной стыдливости?
Разгоряченный терзающей, невыносимой лихорадкой, которую душевные страдания рождают в тепле постели, Мариоль метался, увлекаемый цепью своих предположений, как человек, скользящий по наклонной плоскости. Временами он пытался остановить их поток и разрушить их последовательность, он подыскивал, находил, лелеял разумные и успокаивающие мысли, но в нем таился зачаток страха, и он не мог воспрепятствовать его росту.
А между тем в чем он мог бы ее упрекнуть? Разве только в том, что она не вполне похожа на него, что она понимает жизнь не так, как он, и что чувствительные струны ее сердца не вполне созвучны с его струнами?
На другой день, как только он проснулся, в нем стало расти, словно голод, желание вновь увидеть ее, восстановить возле нее свое поколебленное доверие, и он стал ждать положенного часа, чтобы отправиться туда с первым официальным визитом.
Когда он вошел в маленькую гостиную, где она в одиночестве писала письма, она встала ему навстречу, протянув обе руки.
— Здравствуйте, милый друг! — сказала она с такой живой и искренней радостью, что все дурные мысли, тень которых еще витала в его уме, мгновенно улетучились.
Он сел возле нее и сразу стал говорить о том, как он ее любит, потому что теперь он ее любил уже не так, как прежде. Он ласково объяснял ей, что на свете существуют две породы влюбленных: одни безумствуют от вожделений; но пыл их остывает на другой же день после победы; других обладание покоряет и привязывает; у этих последних чувственной любви сопутствуют неизъяснимые духовные призывы, с которыми мужское сердце иной раз обращается к женщине, и это порождает великую порабощенность, порабощенность всепоглощающей мучительной любви.
Да, мучительной, всегда мучительной, какою бы счастливой она ни была, потому что ничто не может утолить, даже в мгновения наибольшей близости, ту потребность в ней, которую мы носим в своем сердце.
Госпожа де Бюрн слушала очарованная, благодарная и воодушевлялась его словами, как воодушевляется зритель, когда актер с увлечением играет роль и когда эта роль трогает нас, отзываясь эхом в нашей душе. А это действительно звучало, как эхо, волнующее эхо искренней страсти, но не в ней кричала эта страсть. Однако она была довольна тем, что зародила подобное чувство, довольна, что это случилось с человеком, который может так его выражать, с человеком, который ей очень нравится, к которому она начинает очень привязываться, который становится ей все более и более необходим — не для тела ее, не для плоти, а для ее таинственного женского существа, всегда жаждущего ласки, поклонения, покорности; она была так рада, что ей хотелось поцеловать его, отдать ему свои губы, отдать всю себя, чтобы он не переставал боготворить ее.
Она отвечала ему без притворства и жеманной стыдливости, с большим искусством, каким одарены некоторые женщины, и дала понять, что и он многого достиг в ее сердце. И, сидя в гостиной, где в тот день случайно никто не появлялся до самых сумерек, они пробыли вдвоем, беседуя об одном и том же и лаская друг друга словами, которые имели неодинаковое значение для их душ.
Уже внесли лампы, когда приехала г жа де Братиан. Мариоль откланялся; г жа де Бюрн проводила его до большой гостиной, и он спросил:
— Когда же мы увидимся там?
— Хотите в пятницу?
— Разумеется. В котором часу?
— Как всегда — в три.
— До пятницы. Прощайте. Я боготворю вас!
В течение двух дней, отделявших его от этой встречи, он обнаружил в себе, он почувствовал такую пустоту, какой не испытывал еще никогда. Ему недоставало этой женщины, и ничто, кроме нее, для него не существовало. А так как она была недалеко, была доступна и только светские условности мешали ему видеть ее в любой момент, даже жить возле нее, он приходил в отчаяние от своего одиночества, от бесконечного потока мгновений, которые порою так медленно ползут, от полной невозможности осуществить такую простую вещь.
В пятницу он пришел на свидание за три часа до назначенного времени; но ему нравилось ждать там, куда она должна прийти; это успокаивало его после того, что он выстрадал, мысленно ожидая ее в таких местах, куда она прийти не могла.
Он стал за калиткой задолго до того, как должны были пробить три долгожданных удара, а услышав их, задрожал от нетерпения. Он осторожно, чуть высунув голову, выглянул в переулок. Там не было ни души. Минуты казались ему мучительно долгими. Он беспрестанно вынимал часы, а когда стрелки добрались до половины, ему начало казаться, что он стоит на этом месте с незапамятных времен. Вдруг он различил легкие шаги на тротуаре, и когда она рукою в перчатке постучала в калитку, он забыл пережитую муку, растворившуюся в благодарности к ней.
Немного запыхавшись, она спросила:
— Я очень опоздала?
— Нет, не очень.
— Представьте себе, мне чуть было не помешали. У меня был полон дом, и я решительно не знала, как всех их спровадить. Скажите, вы сняли этот домик на свое имя?
— Нет. А почему вы спрашиваете?
— Чтобы знать, кому послать телеграмму, если возникнет какое нибудь непреодолимое препятствие.
— Я — господин Николь.
— Отлично. Я запомню. Боже, как хорошо здесь в саду!
Цветы, за которыми садовник заботливо ухаживал, обновляя и приумножая их, так как убедился, что заказчик платит щедро, не торгуясь, пестрели среди лужайки пятью большими благоухающими островками.
Она остановилась у скамьи, возле клумбы с гелиотропом, и сказала:
— Посидим здесь немного. Я расскажу вам препотешную историю.
И г жа Бюрн поделилась с ним совсем свеженькой сплетней, под впечатлением которой она еще находилась. Говорили, будто г жа Масиваль, бывшая любовница композитора, на которой он впоследствии женился, проникла, потеряв голову от ревности, к г же Братиан в самый разгар вечера, когда маркиза пела под аккомпанемент композитора, и устроила дикую сцену; в итоге — ярость итальянки, изумление и злорадство гостей.
Растерявшийся Масиваль пытался вывести, вытащить супругу, но та осыпала его пощечинами, вцепилась в бороду и волосы, кусала, рвала на нем платье. Она впилась в него, связала его движения, в то время как Ламарт и два лакея, прибежавшие на крик, старались вырвать его из когтей этой взбесившейся фурии.
Спокойствие водворилось лишь после того, как супруги уехали. С тех пор музыкант нигде не показывается, а романист, свидетель этой сцены, всюду рассказывает о случившемся с неподражаемым остроумием и фантазией.
Госпожа де Бюрн была так взволнована и поглощена этой историей, что только о ней и говорила. Имена Масиваля и Ламарта, не сходившие с ее губ, раздражали Мариоля.
— Вы только что узнали об этом? — спросил он.
— Ну да, час назад.
Он с горечью подумал: «Так вот почему она опоздала!» Затем предложил:
— Пойдемте в комнаты?
Она рассеянно и покорно прошептала:
— Пойдемте.
Когда она час спустя рассталась с ним, потому что очень торопилась, он один вернулся в уединенный домик и сел на низенькую табуретку в их спальне. Во всем его существе, в его сердце осталось впечатление, что он обладал ею не больше, чем если бы она вовсе не пришла, и в нем раскрылась черная бездна, в глубь которой он теперь глядел. Он ничего там не видел, ничего не понимал. Он перестал понимать. Если она и не уклонялась от его объятий, то она уклонилась от его нежной любви, потому что в ней странно отсутствовало желание принадлежать ему. Она не отказалась отдаться, она не отстранилась, но сердце ее, по видимому, не вошло в этот дом вместе с нею. Оно осталось где то далеко далеко, блуждающее, занятое мелочами.
Он ясно понял, что теперь любит ее телом так же, как и душой, — быть может, даже больше. Разочарование, оставшееся после тщетных ласк, зажигало в нем неистовое желание броситься ей вслед, вернуть, вновь обладать ею. Но зачем? К чему это? Раз ее изменчивая мысль занята сегодня чем то другим? Значит, надо ждать, ждать дня и часа, когда этой вечно ускользающей любовнице среди других прихотей придет прихоть чувствовать себя влюбленной в него.
Он пошел домой не спеша, тяжелой поступью, утомленный, понурый, уставший от жизни. И тут он вспомнил, что они не назначили следующего свидания — ни у нее, ни в другом месте.

Предыдущий вопрос | Содержание | Следующий вопрос

 

Внимание!

1. Все книги являются собственностью их авторов.
2. Предназначены для частного просмотра.
3.Любое коммерческое использование категорически запрещено.

 

 


In-Server & Artificial Intelligence

Контакты

317197170

support[@]allk.ru

 

Ссылки

Art